Парадокс: детектив считается рожденным в английской литературе, И это при том, что хронологически основоположниками его следует назвать немца Э. Т. А. Гофмана, американца Э. А. По и француза А. Дюма. Тем не менее, вряд ли кто-нибудь всерьез решиться оспаривать английское происхождение любимого читателями жанра. Во-первых, благодаря А. Конан Дойлу, хотя его детище поселилось на Бейкер-стрит значительно позже. Вторая же причина – самый дух детективного повествования, который в наибольшей степени соответствовал представлениям английского общества XIX века о неприкосновенности личности и частной собственности. Вспомним: именно в Англии в XIII столетии была принята Великая хартия вольностей, даровавшая свободы части общества. Шесть веков уважения к правам человека (даже с учетом того, что первоначально ими обладали лишь представители дворянства) – это не могло не повлиять и на культурные традиции.

Именно это отсутствие традиционного уважения к фундаментальным правам человека – праву на жизнь и на собственность – можно считать основной социальной причиной отсутствия в русской литературе детективов. О каких правах можно говорить в государстве, где крепостное право было отменено лишь в 1861 году – на двадцать лет позже, чем шевалье Дюпен занялся убийствами на улице Морг, и спустя сорок с лишним лет после того, как под пером Гофмана воскресла мадемуазель Скюдери, чтобы найти маньяка-убийцу, терроризировавшего парижан! Иными словами, к моменту расцвета детективного жанра в Англии, а затем и в других западных странах, в российском обществе подобные произведения не могли вызвать резонанса. Если не забывать при этом, что детектив, будучи частью массовой культуры, нуждается в подобном резонансе более, чем "большая" или "серьезная" литература, становится понятным, почему в течение долгого времени детектив не приходил к русскому читателю – при бурном развитии жанра на Западе. Фактически благоприятные общественные условия для возникновения детективных произведений возникли в короткий период 60-х – 80-х годов XIX века, однако этого срока хватило лишь на появление русских переводов иностранных авторов – в первую очередь, не англичан, а французов (что объясняется традиционно тесными культурными связями двух стран). Большое впечатление на общество произвели авантюрные (на деле – детективные) романы Эжена Сю – "Парижские тайны", "Агасфер". Один из первых русских романов "с детективным акцентом" (во всяком случае, первый, заслуживающий внимание) "Петербургские трущобы" Всеволода Крестовского был написан под прямым влиянием "Парижских тайн". Активным пропагандистом творчества французского мастера авантюрного жанра был Ф. М. Достоевский.

О творчестве Крестовского в советские времена говорили вскользь и только со знаком минус – не столько за "Петербургские трущобы", сколько за "антинигилистский" (то бишь, антиреволюционный) роман "Панургово стадо", тоже, кстати, имевший детективную составляющую. В постсоветской России к писателю отнеслись снисходительнее – даже сняли пользовавшийся большим успехом телевизионный сериал по мотивам "Петербургских трущоб" – "Петербургские тайны". Правда, теперь книги Крестовского чаще обвиняют в антисемитизме (или напротив – хвалят за разоблачение сионистского заговора еще в позапрошлом столетии). Увы, этот грех, безусловно, был присущ ему – как, впрочем, и западным классикам. Однако же отказывать ему в праве на звание одного из отцов русского детектива на таком основании некорректно. Впрочем, творчество Крестовского заслуживает отдельного и развернутого разговора – в том числе и серьезного анализа причин появления в тех же "Петербургских трущобах" образов евреев как могущественных властителей "подполья" – криминального дна.

Сегодня же мы поговорим о самом, пожалуй, необычном детективном произведении прошлого столетия. Ибо несмотря на то, что в русской литературе конца XIX – начале XX веков почти не встречались детективы, сколько-нибудь сопоставимые с появившимися тогда на Западе, – именно в России появился детектив, являющийся уникальным.

Уникальность его в том, что этот детектив – стихотворный.

Хотя, если задуматься, именно уникальность такого явления должна удивлять больше. Ибо нет в современной прозе жанра более поэтичного, нежели детектив. Достаточно вспомнить сказанное Г. Честертоном: "Первое важнейшее достоинство детектива состоит в том, что это – самая ранняя и пока что единственная форма популярной литературы, в которой выразилось некое ощущение поэзии современной жизни... В этом процессе осознания большого города как чего-то первобытно-дикого и очевидного как данность детектив, безусловно, играет роль "Илиады"... Каждый изгиб дороги, словно указующий перст, ведет к решению загадки; каждый фантастический контур дымовых труб на фоне неба, похоже, неистово и насмешливо намекает на значение тайны. Это осознание поэзии Лондона – дело нешуточное. Ведь город, коли на то пошло, даже более поэтичен, чем сельская местность, ибо если Природа являет собою хаос бессознательных сил, то город – это хаос сил сознательных…"

Того же взгляда на детектив как на особую форму современной городской поэзии придерживались Элиот, Аполлинер, Кокто, и многие другие. Как факт – многие классики "золотого века детектива" были достаточно известными поэтами (тот же Честертон, Стивенсон, "поэт-лауреат" Николас Блейк; Конан Дойл оставил превосходные образцы эпической поэзии, менее известные читателю, чем рассказы о Шерлоке Холмсе).

О поэтичности классического детектива можно говорить еще немало, но пока остановимся на этом. Авторы, упомянутые выше, – при том, что сами они определяли детектив как современную форму эпической поэзии – не пытались почему-то использовать указанное родство непосредственно, написав, скажем, детективную поэму или детективную балладу.

А вот в русской литературе, где детектив вообще не рассматривался сколько-нибудь всерьез (и немудрено – ведь произведения П. Никитина или Н. Орловца были вообще далеки от литературы), подобной феномен имеет место. Правда, в единичном случае. Автором "стихотворного детектива" является Михаил Кузмин – один из самых оригинальных и смелых русских поэтов, ярчайший представитель Серебряного века.

"Вчера убита Джойс Эдит"

Михаила Кузмина часто называют самым загадочным поэтом начала XX века. В круг художественной интеллигенции того времени он вошел поначалу не как литератор, а как музыкант и композитор. Литературный его авторитет укрепился после публикации повести "Крылья" и сборника стихов "Александрийские песни" (и то, и другое появилось в печати в 1906 году). "Крылья" вызвали большой скандал откровенным показом гомосексуальной любви; что же до "Песен", то они на долгое время стали своеобразной эмблемой всего творчества Кузмина.

Поскольку эта статья не ставит целью подробное знакомство читателей с творчеством замечательного поэта, отметим еще только, что после октябрьской революции Кузмин не эмигрировал, хотя имел такую возможность, зарабатывал на жизнь (и для себя, и для последнего своего возлюбленного Юрия Юркуна) переводами – в частности, ему мы обязаны лучшим переводом на русский язык шедевра античной литературы – романа "Золотой осел" ("Метаморфозы") Апулея. Умер он в 1937 году, и хотя дата вызывает у русского читателя вполне определенные ассоциации, машина сталинских репрессий его не коснулась. В первые послереволюционные годы его, по всей видимости, выручали давние дружеские связи с наркомом иностранных дел Чичериным, а впоследствии о престарелом поэте попросту забыли…

Последняя книга стихов Михаила Кузмина "Форель разбивает лед" вышла в 1928 году. Именно в эту книгу он поместил стихотворную новеллу "Лазарь", которой и посвящена настоящая статья. Вот так начинается это удивительное произведение:

"Припадочно заколотился джаз,

И Мицци дико завизжала: "Лазарь!"

К стене прилипли декольте и фраки,

И на гитары негры засмотрелись,

Как будто видели их в первый раз...

– …Как мог мой Вилли выйти из тюрьмы?

Он там сидит, ты знаешь, пятый месяц.

Четыре уж прошло... "

Далее читатель узнает о происшедшем в городе за полгода до описываемых событий загадочном убийстве:

"…Весь город поутру твердит;

– Вчера убита Джойс Эдит.–

А кто она и где жила,

И с кем тот вечер провела?..

– …Где Вилли? – Старшая сестра

Шепнула: – Он еще вчера

Был арестован. – Мицци, ах,

Не устояла на ногах…"

Итак, героини новеллы сестры Мицци и Марта жили-поживали в собственном домике с младшим братом Вилли, которого вдруг арестовали за убийство Эдит – девушки, бывшей его возлюбленной. Во время судебного заседания и следствия Вилли отказывается давать показания. На основании показаний четырех свидетелей его признают виновным и осуждают на пожизненное заключение. Сам Вилли не пытается оправдаться и признает себя виновным. Именно так – в полном соответствии с каноном классической детективной новеллы – читатель оказывается перед загадкой: кто убил Эдит Джойс, невесту Вилли, и почему, если он невиновен, он молчал в суде.

Прозрачный кузминский стих, стиль, который сам поэт называл "кларизмом" (от английского clar – ясный) или "прекрасной ясностью", словно подчеркивает жизненность, реальность, обыденность и ситуации, и персонажей новеллы. В "Лазаре" этот стиль временами кажется синонимом заземленности, скучной повседневности – настолько, что некоторые сцены поэмы (или стихотворной новеллы, как ее обычно называют) превращаются чуть ли не в зарифмованную колонку уголовной хроники – так, например, произошло с главой, описывающей заседание суда и допрос свидетелей:

"…Замелькали дамские платочки,

Котелки сползают на затылок:

Видно, и убитую жалеют,

Жалко и убийцы молодого.

Он сидит, закрыв лицо руками;

Лишь порою вздрагивают уши

Да пробор меж лаковых волосьев

Проведен не очень что-то ровно...

Четверых подводят под присягу.

Первым нищий тут слепорожденный…

А за ним домашняя хозяйка…

Вышел тут же и посадский шкетик…

А четвертым – долговязый сыщик…"

И далее – их вполне обыденная речь и показания:

"…Решила спать. А Вилли был у нас

Свой человек!.. Я потушила газ

В передней и легла…

... Видно, важный гусь.

Я за ним в переулок темный…

Закурил..."

По законам жанра, теперь, в связи с осуждением невиновного (что следует из слов Мицци и ее сестры) самое время появиться на сцене сыщику – тому персонажу, который раскроет тайну и восстановит справедливость.

И он, разумеется, появляется. Именно здесь, в скучной, протокольной атмосфере судебного заседания.

"С черной бородою, в волчьей шапке"

В книге "Баскервильская мистерия", главы из которой публиковались в "Окнах", я уже обращал внимание читателя на связь центрального персонажа детективной истории – Великого Сыщика – с потусторонним миром. Не буду сейчас повторять черты образа, подчеркивающие это, скажу лишь, что подобный генезис неизбежен из-за тесного родства детектива с волшебной сказкой, а через нее – с эпосом и низшей мифологией. Существуют разные объяснения тому факту, что в культурах многих (если не всех) народов мира всеведение, раскрытие тайн связано с потусторонним миром. От древнегреческого прорицателя Тиресия до чудесного помощника алгонкинов или ирокезов, являющегося во сне и предсказывающего будущее, все они обитают в Подземном Царстве или Аиде, все они приходят в нашу жизнь из потустороннего тридевятого царства. Может быть, потому что высшей тайной человеку всегда представлялась тайна смерти, тайна посмертного существования ("что там, за роковой чертой?"), тем, кто эту тайну познал, кто переступил эту черту, прочие секреты и загадки оказывались доступнее, чем простому смертному? Так или иначе, но именно центральный персонаж детективной истории придает обманчиво реалистическому повествованию мистическую окраску.

В "Лазаре" тот, кто, в конечном итоге, раскрывает загадку убийства несчастной Эдит и освобождает невиновного Вилли из тюрьмы, обладает именно подобными чертами:

"А взглянул бы Вилли на скамейку,

Увидал бы Мицци он и Марту,

Рядом пожилого господина

С черной бородою, в волчьей шапке…

…А в кармане у него конвертик

Шелестит с американской маркой:

"Часовых дел мастеру в Берлине ".

Последнее замечание столь же многозначительно, что и описание примечательной внешности этого персонажа: в средневековых немецких легендах часовые мастера как правило связаны с нечистой силой, то есть – с миром смерти. Ничего удивительного: тайна убегающего времени – обратная сторона тайны смерти. Еще одна любопытная деталь: кто же вызвал этого часового мастера "с черной бородою, в волчьей шапке" – примечательная внешность! – на процесс, кто обратился к нему за помощью?

Мицци – уже упоминавшаяся сестра Вилли. Она называет явившегося "учителем", она исступленно надеется на его помощь, связывая тюремное заключение брата со смертью, а освобождение из тюрьмы – с воскрешением. Она во всем видит мистические символы, особые знаки. Даже в суде, во время допроса четырех свидетелей:

"…Отчего их четверо, учитель?

Что учил ты про четыре чувства,

Что учил про полноту квадрата,

Неужели в этом страшном месте

Понимать я начинаю числа?...

… Четыре чувства,

Четыре дня, четырехдневный Лазарь!.."

Ее надежды на торжество справедливости сбываются. Разумеется, "учитель" совершает то, что оказалось не под силу ни суду, ни полиции. Он находит истинного преступника и освобождает невинно осужденного. И является в тюрьму, чтобы лично вывести Вилли на свободу – причем здесь действительно происходит сцена, напоминающая воскрешение:

"…Вот перед ним какой-то человек.

Он в волчьей шапке, с черной бородою,

В руках он держит круглый белый хлеб

И узкогорлую бутылку с рейнским.

– Я навестить пришел вас. Может быть,

Не только навестить... "

Хлеб и вино – мистические символы евхаристии, хлеб и вино жизни. И разумеется тот, кто свершает таинство, пришел "не только навестить". Вилли, вслед за Мицци, воспринимает свое заключение как смерть:

"Теперь мне все равно, как будто чувства

Мои исчезли, связки и суставы

Распалися. Одна осталась жажда,

Да голод маленький...

…Вы понимаете? Я будто умер…

– Я вам принес хорошего вина.

Попробуйте и закусите хлебом –

– О, словно золото! А хлеб какой!

Я никогда такой не видел корки!

Вливается божественная кровь!

Крылатыми становятся все мысли!

Да это – не вино, не хлеб, а чудо!

И вас я вспоминаю. Вас видал…"

Разумеется, видал. Как может обитатель Иного мира не встретить ни разу одного из повелителей оного – "часового мастера"?..

Сцена освобождения Вилли из тюрьмы выглядит сценой "воскрешения Лазаря" и носит вполне откровенный мистический характер, неприсущий детективному произведению, предпочитающему скрытую мистику, мистический флер. Но ведь загадка должна быть решена и на уровне "житейском", обыденном. И "часовой мастер" говорит:

"…Мне все известно. Вы ведь Вильгельм Штуде.

У вас есть сестры, Марта и Мария,

И друг у вас Эрнест фон Гогендакель...

А Джойс Эдит вам не была невестой…

…Вы Эдит совсем не убивали,

А взяли на себя вину затем,

Чтоб не коснулось подозренье друга…

… У меня предсмертное письмо

Ее находится. Улики сняты…"

Ну, а убил несчастную девушку Эрнест фон Гогендакель, друг – вернее сказать, возлюбленный – Вилли. Убил из ревности, ибо Вилли делил свою привязанность между ним и Эдит Джойс. И Вилли взял на себя вину, чтобы спасти его. Кстати сказать, этот друг – подлинный преступник – появляется отнюдь не на последних страницах. Соответственно детективным правилам, Эрнест фигурирует в поэме с самого начала – на заднем плане, разумеется:

"– Мицци, послушай меня: какая забавная новость!

Всех я корю за любовь, – вот полюбила сама.

…Помнишь, высокий блондин...

В Духов день он пришел и на крыльце спотыкнулся...

Вилли со скрипкой тогда в комнату быстро вбежал,

Гость покраснел и смутился...

– Марта, разумная Марта, все для других ты рассудишь…

Ты полюбила его. Я верю и этому рада,

Но рассудила ли ты, что ты получишь в ответ?

– Зачем же?

Он не выходит от нас, словно забыл о делах.

Он человек занятой, а вечно сидит да играет,

Слушает песни мои, робко краснеет, молчит. –

Мицци прищурила глаз и тихо, раздельно сказала:

– Мы тут, поверь, ни при чем: хочет он с Вилли дружить…"

***

"Ведь все ради этой строки написано? – Как всякие стихи – ради последней строки. – Которая приходит первой. – О, вы и это знаете!" Это разговор Марины Цветаевой и Михаила Кузмина, приведенный Цветаевой в рассказе "Нездешний вечер".

Случайно ли Кузмин фактически сформулировал основной принцип не только стихосложения, но и написания детектива? Всякий, кто пишет или пробует писать детектив, прекрасно знает: детектив пишется "ради последней строки" – ради развязки. Которая приходит первой – ибо специфика жанра такова, что детектив "пишется с конца", с развязки. И автор этой блестящей формулы оказался единственным поэтом, сумевшим в своем творчестве объединить два вида литературы – в полном соответствии с найденным определением.

В беседе с Л. Я. Гинзбург Анна Ахматова с некоторым пренебрежением сказала о сборнике "Форель разбивает лед": "Буржуазная книга". Возможно, впрочем, что пренебрежения не было – просто Лидия Гинзбург восприняла это слово именно так. Между тем, определение очень точное, если только отказаться от негативной его окраски. Да, буржуазная книга, да, обывательская – особенно это относится как раз к "Лазарю". Ибо "обывательская", "буржуазная" – значит, нереволюционная, не призывающая "бурю и натиск", напротив – тихая, "повседневная". Собственно, это еще одно основание зачислить Кузмина, как ни странно это прозвучит, в идейные родители детектива. Ибо нет жанра более консервативного, чем детектив. Его герой всего лишь защищает право обычного человека, каковым является и читатель, – на жизнь, свободу и собственность. И на любовь, конечно. Такая вот буржуазность…