Давно и точно подмечено: детектив всегда оказывался не в фаворе у властей тоталитарных государств. В нацистской Германии и фашистской Италии жанр был под фактическим запретом. То же самое происходило и в СССР – можно назвать много произведений, относящихся к жанру "полицейского" ("милицейского") романа, то есть, романа производственного, или к "шпионским" романам, но то, что мы называем "классическим детективом", в советской литературе практически отсутствовало. Причин тут несколько. Прежде всего, при социализме невозможно существование самого института частных детективов. Но даже если бы мы попытались представить себе героя неформального (журналиста, ученого и т.д.), то и это оказалось бы невозможным: герой-одиночка, защищающий обывателей в условиях тоталитарного режима, несет по сути антигосударственный заряд. Жанровая идеология, строившаяся на приоритете права человека на жизнь и собственность, оказывалась в конфликте с идеологией государственной, открыто попиравшей это право.

Поэтому из советских романов можно назвать настоящим детективом лишь один – "Отпуск в Дагезане" Павла Шестакова (здесь ситуация повторяет ситуацию "Чисто английского убийства Сирила Хэйра), а из авторов, живших в других социалистических странах – откровенно игровую, стилизованную, хотя и превосходно написанную, серию романов Джо Алекса (псевдоним известного польского переводчика с английского языка и театроведа Мацея Слончимського) о приключениях писателя и сыщика Джо Алекса (прозрачный намек на серию романов Эллери Куина о писателе и сыщике Эллери Куине). В какой-то степени к классическому детективу относится историко-детективный роман белорусского писателя В. Короткевича "Дикая охота короля Стаха". Однако действительно сильные стороны этой книги, например, пропитанная мистикой атмосфера со старинным проклятием и загадочными смертями, хорошо проработанная детективная интрига, – оказались почти сведенными на нет социально-политическими сентенциями совершенно в духе школьного марксизма. Большая часть персонажей выбраны словно для того лишь, чтобы продемонстрировать тезисы о классовой борьбе, о реакционности эксплуататоров и прогрессивности эксплуатируемых, а финал свидетельствует приобщении главного героя к революционной борьбе за светлое будущее.

Кроме этих исключений в советской литературе, на первый взгляд, детектив – классический детектив – отсутствовал. Но именно на первый взгляд. Иногда и этот жанр всплывал в советской литературе, правда, неожиданно. Вот об одном из таких произведений я и хочу сегодня поговорить.

Есть роман, относящийся к советской классике, у которого и сюжетная структура, и герои соответствуют классическому (прошу прощения за тавтологию) детективу – при том, что этот роман никто и никогда в качестве детектива не рассматривал. Между тем стоило бы обратить на него внимание – потому хотя бы, что он иллюстрирует особую судьбу советского детектива.

Я говорю о знаменитом романе И. Ильфа и Е. Петрова "Золотой теленок". Разумеется, все вышеперечисленные признаки (и фабульные, и характерологические) в "Золотом теленке" пародируются, но под покровом пародии мы встречаем тех же героев, те же ситуации и ту же структуру, которую наблюдаем в произведениях Конан Дойла, Рекса Стаута и прочих зарубежных мастеров.

В первом романе дилогии – "Двенадцати стульях" – тоже присутствует пародирование классических образцов жанра. Например, сам сюжет, как указал в свое время Виктор Шкловский, заимствован у патриарха Конан Дойла из рассказа "Шесть Наполеонов". Но если в "Наполеонах" Холмс (и читатель с ним вместе) пытается понять, кто воспылал такой ненавистью к покойному императору, что разбивает его гипсовые бюсты везде, где находит, – то читатель романа Ильфа и Петрова изначально знает: стулья Гамбса "ненавидит" и потрошит сладкая парочка авантюристов. Финалом эпопеи становится убийство Остапа Бендера Ипполитом Матвеевичем Воробьяниновым…

Я далек от мысли, что нашему читателю незнаком хрестоматийный, разобранный на цитаты и неоднократно экранизированный роман. Но обращаю ваше внимание на финал, поскольку он имеет чрезвычайно большое значение для детективной составляющей второй книги – "Золотого теленка". Во-первых, рассматривая дилогию как единое произведение, получаем биографию авантюриста, который поначалу был уголовником, а затем стал… сыщиком. Своего рода подпольный советский Видок. Или Арсен Люпен, если историческим аналогиям вы предпочитаете литературные. В самом деле, действия Остапа Бендера в первой части его биографии легко подпадают под соответствующие статьи Уголовного кодекса, в то время как во второй части – "Золотом теленке" – он, по сути, расследует преступление. Подобная двойственность героя вполне в духе классического детектива: помимо уже упоминавшегося выше вора-джентльмена Арсена Люпена из рассказов Мориса Леблана можно назвать, например, Саймона Темплера по кличке "Святой" из романов Лесли Чартериса или Берни, взломщика-сыщика из романов Лоренса Блоха. Наконец, доктора Ганнибала Лектера (Т. Харрис, "Молчание ягнят") – ведь и он, будучи страшным преступником, ведет следствие против другого преступника-маньяка. Имея такую наследственность и таких родственников, Бендер неизбежно должен был стать очередным Великим Сыщиком.

И стал им. Причем действует он в полном соответствии с каноном классического детектива; что же до мотивов его поведения – так ведь и перечисленные выше джентльмены вовсе не горят желанием передавать разоблаченных ими убийц в руки официального правосудия, предпочитая самостоятельно вознаградить себя за напряженную интеллектуальную деятельность (как Арсен Люпен) или взять возмездие на себя ("Святой", Берни, Ганнибал Лектер).

Ниже мы рассмотрим "следственные действия" О. Бендера чуть подробнее, сейчас же займемся фигурой нашего сыщика. Его биография как бы разрезана на две части бритвою сумасшедшего уездного "предводителя команчей". Смерть превращает веселого авантюриста и уголовника в частного детектива. Остап Бендер, зарезанный Ипполитом Матвеевичем Воробяниновым в финале "Двенадцати стульев", не в переносном, а в прямом смысле воскресает в романе "Золотой теленок" – уже в новой ипостаси.

Вспомним:

"Балаганов хотел было пошутить…, но, подняв глаза на Остапа, сразу осекся. Перед ним сидел атлет с точным, словно выбитым на монете, лицом. Смуглое горло перерезал хрупкий белый шрам. Глаза сверкали грозным весельем..."

И в другом месте:

"Был такой взбалмошный старик, из хорошей семьи, бывший предводитель дворянства, он же регистратор загса, Киса Воробьянинов. Мы с ним на паях искали счастья на сумму в сто пятьдесят тысяч рублей. И вот перед самым размежеванием добытой суммы глупый предводитель полоснул меня бритвой по шее. Ах, как это было пошло, Корейко!"

Наверное, первые читатели второго романа знаменитой дилогии были изрядно удивлены воскрешением героя. Если бы не пояснения в тексте насчет усилий хирургов, спасших зарезанного искателя бриллиантов мадам Петуховой, впору было бы считать "Золотой теленок" настоящей советской готикой, а гроссмейстера О. Бендера – воплощением потусторонних сил, неумолимо преследующих грешника Корейко… Впрочем, как мы уже отметили, Ильф и Петров поспешили читателей успокоить, бросив фразу о хирургах. В детали они не вдавались… Кстати, правильно сделали – вряд ли возможно было достоверно описать спасение человека, зарезанного именно при тех обстоятельствах, которые авторы описали. Ибо описали они на деле ситуацию абсолютно безвыходную. То есть, Бендер никак не мог быть спасен.

А значит, в каком-то смысле мы читаем не просто продолжение истории Остапа Бендера, но посмертную часть оной. И обращаю я ваше внимание на этот эпизод не случайно, а поскольку именно он недвусмысленно отсылает нас к мифологическому архетипу Великого Сыщика.

Образцом детектива раннего периода заслуженно считается "Собака Баскервилей". Не мешает вспомнить, что роман "Собака Баскервилей" написана в 1901, а опубликована в 1902 году – то есть, после появления в печати рассказа "Последнее дело Холмса", в котором герой А.Конан Дойла погибает от рук своего вечного антагониста профессора Мориарти на дне Рейхенбахского водопада. Мало того. Первоначально в "Собаке Баскервилей" вообще не должен был участвовать Шерлок Холмс – все по той же причине: Конан Дойл убил своего героя. Юрий Кагарлицкий в предисловии к роману писал: "В это время Конан Дойл еще крепко помнил, что Шерлок Холмс давно погиб, и выстраивая сюжет, хотел обойтись без него. Но это не удалось. Старый его герой чуть ли не силой ворвался в новую повесть..." Иными словами "Собака Баскервилей" – посмертная история великого сыщика. Вот так он появляется впервые (не считая пролога на Бейкер-стрит, в присутствии доктора Мортимера):

"И вот тут-то произошло нечто странное и совершенно неожиданное. Мы уже поднялись, решив оставить бесполезную погоню. Луна была справа от нас; неровная вершина гранитного столба четко вырисовывалась на фоне ее серебряного диска. И на этом столбе я увидел человеческую фигуру, стоявшую неподвижно, словно статуя из черного дерева".

Странности, которыми изобилуют главные герои детективных произведений, имеют весьма определенную природу. Причем речь о них идет с первых же (буквально!) абзацев только что родившегося жанра:

"Весну и часть лета 18... года я прожил в Париже, где свел знакомство с неким мосье С.-Огюстом Дюпеном. Еще молодой человек, потомок знатного и даже прославленного рода, он испытал превратности судьбы и оказался в обстоятельствах столь плачевных, что утратил всю свою природную энергию… Единственная роскошь, какую он себе позволял, – книги… Если бы наш образ жизни в этой обители стал известен миру, нас сочли бы маньяками... Наше уединение было полным… Одной из фантастических причуд моего друга – ибо как еще это назвать? – была влюбленность в ночь, в ее особое очарование; и я покорно принял эту странность, как принимал и другие, самозабвенно отдаваясь прихотям друга. Темноликая богиня то и дело покидала нас, и чтобы не лишаться ее милостей, мы прибегали к бутафории: при первом проблеске зари захлопывали тяжелые ставни старого дома и зажигали два-три светильника, которые, курясь благовониями, изливали тусклое призрачное сияние. В их бледном свете мы предавались грезам, читали, писали, беседовали, пока звон часов не возвещал нам приход истинной Тьмы…"

Таким перед читателем предстает впервые шевалье Дюпен из "Убийств на улице Морг". А вот блестящий "детектив" из романа другого патриарха жанра – аббат Фариа из "Графа Монте-Кристо":

"…Дантес посмотрел на посеревшее лицо аббата, на его глаза, окруженные синевой, на белые губы, на взъерошенные волосы… Он… влил одну за другой десять капель красного настоя и стал ждать… Наконец, легкая краска показалась на щеках; в глазах, все время остававшихся открытыми и пустыми, мелькнуло сознание; легкий вздох вылетел из уст; старик пошевелился…"

За недостатком места я не рассматриваю в подробностях не менее характерные черты столь многозначительных персонажей, как сравнивающий себя с чертом отец Браун или выходец с Балкан малоподвижный Неро Вульф – "Черный Волк", не говоря уже о самом оригинальном сыщике – людоеде Ганнибале Лекторе из трилогии Т. Харриса. Скажу лишь, что образ сыщика – с его сверхъестественной проницательностью и беспощадностью к преступникам (а преступник в детективе почти всегда – убийца) – не мог не обрести подобные черты хтонического существа. Его изначально заданная связь со смертью (вспомним, ведь сыщик занимается расследованием убийства, он и появляется на сцене как правило после появления трупа) придает ему инфернальные, "вампирические" черты. Детектив, как неоднократно отмечалось в литературоведении, представляет собой осовремененный вид волшебной сказки, и как таковой чрезвычайно близок к фольклору, а через него к эпосу и мифологии. Потому его персонажи несут "родимые пятна" фольклорных героев. Всеведение сыщика неизбежно оказалось в связи с архаическими представлениями о всеведении обитателей подземного мира. Из тех же представлений происходят неожиданные "вампирические" черты этого героя (от Дюпена до Ганнибала Лектера) – вспомним, что способность прорицать, предвидеть связана с употреблением крови (желающие могут убедиться, прочитав соответствующую сцену из гомеровской "Одиссеи"). И в этом смысле, повторяю, Остап Бендер, зарезанный в финале "Двенадцати стульев" и воскрешенный в "Золотом теленке", вернувшийся в мир живых, "носферату" – классическая ипостась оного, а значит – вполне подходит на роль сыщика.

Что же до авторского объяснения, "чудесного спасения", то вспомним по этому поводу слова Тибора Кестхейи ("Анатомия детектива"): "Всякое объяснение в детективе фиктивно…"

К слову сказать, каким образом он вернулся? Понятно, что "врачи спасли", но все-таки?

Образ сыщика в детективе представляет собою как бы реализацию страхов и надежд прочих персонажей. Надежд тех, что является жертвой (или потенциальной жертвой) преступника, и страхов собственно преступников. Если "предысторию" охоты на подпольного миллионера, занимающую лишь первые четыре главы романа, рассматривать как своеобразный пролог, то в Черноморске Бендер появляется после того, как читателю впервые представляется гражданин Корейко:

"Человек без шляпы, в серых парусиновых брюках, кожаных сандалиях, надетых по-монашески на босу ногу, и белой сорочке без воротничка, пригнув голову, вышел из низенькой калитки дома номер шестнадцать. Очутившись на тротуаре, выложенном голубоватыми каменными плитами, он остановился и негромко сказал:

– Сегодня пятница. Значит, опять нужно идти на вокзал.

Произнеся эти слова, человек в сандалиях быстро обернулся. Ему показалось, что за его спиной стоит гражданин с цинковой мордой соглядатая".

Вот он – страх преступника, вызывающий из небытия орудие неумолимого возмездия. Страх, о котором авторы не забывают напоминать:

"…В обстановке неслужебной Александр Иванович не казался человеком робким и приниженным. Но все же настороженное выражение ни на минуту не сходило с его лица..."

И этот страх перед разоблачением, страх, который является "Перводвигателем" классического детектива, неизбежно материализуется:

"…К утру побелевший от бессонницы Александр Иванович забрел на окраину города. Когда он проходил по Бессарабской улице, ему послышались звуки "матчиша". Удивленный, он остановился.

Навстречу ему спускался с горы желтый автомобиль. За рулем, согнувшись, сидел усталый шофер в хромовой тужурке. Рядом с ним дремал широкоплечий малый, свесив набок голову в стетсоновской шляпе с дырочками. На заднем сиденье развалились еще двое пассажиров: пожарный в полной выходной форме и атлетически сложенный мужчина в морской фуражке с белым верхом…"

Что же, на этот раз орудие возмездие воплотилось не в обитателя Бейкер-стрит, а в атлетически сложенного мужчину в морской фуражке с белым верхом. Неважно. Перед нами все то же опасное и всеведущее существо, о котором мы говорили выше – Великий Сыщик.

Разумеется, читатель понимает, что речь идет не о проницательности, уме, остроумии, быстрой реакции – качествах, которыми авторы щедро наградили Бендера, – но о мифологическом архетипе героя.

Так что с "родословной" персонажа Ильфа и Петрова все в порядке. Но ведь для героя детективного романа важно не только это. Как писал Борхес, "детектив есть фантастический жанр, предполагающий, что раскрыть преступление можно одним только интеллектуальным усилием". Невозможно представить себе классический детектив без "дедуктивного метода", когда Холмс демонстрирует Уотсону (нам с вами) цепочку логических умозаключений. Как обстоят дела в этом смысле у Бендера?

Точно так же. Вот он, образец "следственной дедукции" нашего героя:

"Они вошли в гогочущий, наполненный посетителями зал, и Балаганов повел Бендера в угол, где за желтой перегородкой сидели Чеважевская, Корейко, Кукушкинд и Дрейфус. Балаганов уже поднял руку, чтобы указать ею миллионера, когда Остап сердито шепнул:

– Вы бы еще закричали во всю глотку: "Вот он, богатей! Держите его!" Спокойствие. Я угадаю сам. Который же из четырех?

Остап уселся на прохладный мраморный подоконник и, по-детски болтая ногами, принялся рассуждать:

– Девушка не в счет. Остаются трое: красномордый подхалим с белыми глазами, старичок боровичок в железных очках и толстый барбос серьезнейшего вида. Старичка боровичка я с негодованием отметаю. Кроме ваты, которой он заткнул свои мохнатые уши, никаких ценностей у него не имеется. Остаются двое: барбос и белоглазый подхалим. Кто же из них Корейко? Надо подумать.

Остап вытянул шею и стал сравнивать кандидатов. Он так быстро вертел головой, словно следил за игрой в теннис, провожая взглядом каждый мяч.

– Знаете, бортмеханик, – сказал он, наконец, – толстый барбос больше подходит к роли подпольного миллионера, нежели белоглазый подхалим. Вы обратите внимание на тревожный блеск в глазах барбоса. Ему не сидится на месте, ему не терпится, ему хочется поскорее побежать домой и запустить свои лапы в пакеты с червонцами. Конечно, это он собиратель каратов и долларов. Разве вы не видите, что эта толстая харя является не чем иным, как демократической комбинацией из лиц Шейлока, Скупого рыцаря и Гарпагона? А тот, белоглазый, просто ничтожество, советский мышонок. У него, конечно, есть состояние – двенадцать рублей в сберкассе. Предел его ночных грез – покупка волосатого пальто с телячьим воротником. Это – не Корейко. Это – мышь, которая...

Но тут полная блеска речь великого комбинатора была прервана мужественным криком, который донесся из глубин финсчетного зала и, несомненно, принадлежал работнику, имеющему право кричать:

– Товарищ Корейко! Где же цифровые данные о задолженности нам коммунотдела? Товарищ Полыхаев срочно требует.

Остап толкнул Балаганова ногой. Но барбос спокойно продолжал скрипеть пером. Его лицо, носившее характернейшие черты Шейлока, Гарпагона и Скупого рыцаря, не изменилось. Зато красномордый блондин с белыми глазами, это ничтожество, этот советский мышонок, обуянный мечтою о пальто с телячьим воротником, проявил необычайное оживление. Он хлопотливо застучал ящиками стола, схватил какую-то бумажонку и быстро побежал на зов".

Разумеется, это пародия – причем именно на Шерлока Холмса и его многочисленные литературные реинкарнации, на глубокомысленные умозаключения Великого Сыщика по поводу возраста, профессии и рода занятий незнакомых ему людей. "Золотой теленок" не детективный роман, а пародия на последний (разумеется, помимо того, что это еще и сатирический роман, и бытописательский, и даже философский).

Дополнительным (правда, уже внелитературным) штрихом можно рассматривать и выбор прототипа Бендера. Им был некто Осип Беньяминович Шор. Евгений Петров был знаком с его братом – поэтом-футуристом Натаном Фиолетовым. Сам Осип Шор служил агентом (то есть, сыщиком) одесского уголовного розыска, в котором, кстати, некоторое время работал и Петров. О нем вспоминает Валентин Катаев в книге "Алмазный мой венец": "Брат футуриста был Остап, внешность которого авторы сохранили в романе ("Золотой теленок" – Д.К.) почти в полной неприкосновенности: атлетическое сложение и романтический, чисто черноморский характер. Он не имел никакого отношения к литературе и служил в уголовном розыске по борьбе с бандитизмом, принявшим угрожающие размеры. Он был блестящим оперативным работником".

Теперь от образа сыщика перейдем к собственно расследованию. Традиционно преступлением, отворяющим дверь детективному сюжету, считается убийство. В "Золотом теленке", на первый взгляд, ситуация иная – финансовая афера, мошенничество, хищение и т.д. Поскольку Бендер, как и следует герою детектива, не представляет официальных властей, для него все эти преступления не должны были бы иметь инициирующего характера. В детективе таковой характер имеет лишь убийство – в силу необратимости преступления и его скрыто ритуального смысла. Собственно, проблема эта рассматривается во многих статьях, посвященных жанру. Мы же примем это, как данность, имеющую подтверждением лучшие образцы детективной литературы, и согласимся с Сатерлендом Скоттом: "Детектив без убийства – это омлет без яиц".

Так вот, Корейко в романе, по сути, обладает всеми чертами настоящего убийцы, живущего в тени. Причем убийцы почти мистического характера, демонические черты в этом образе прослеживаются очень легко. Что же до убийства, то достаточно вспомнить о следующем факте, неоднократно отмечавшемся многими критиками:

"…Одним из наиболее удачных его дел было похищение маршрутного поезда с продовольствием, шедшего на Волгу. Корейко был комендантом поезда. Поезд вышел из Полтавы в Самару, но до Самары не дошел, а в Полтаву не вернулся. Он бесследно исчез по дороге. Вместе с ним пропал Александр Иванович…"

Иными словами, в самом начале своей подпольной карьеры Корейко похищает продовольствие, предназначенное для голодающих Поволжья, то есть, совершает не просто убийство, но – массовое убийство. Вообще же размах деятельности этого чудовища столь велик, что временами он производит впечатление почти ирреального существа (а может быть, и без "почти"): то он выплывает в Туркестане, то в Киеве, то в Москве. И пространство, и время действия Корейко столь неопределенны по координатам и продолжительности, что весьма напоминают аналогичные в волшебных сказках, со всеми ее "долго, коротко ли", "не по дням, а по часам", "за морями, за горами" и т.д. Словом, это преступник-злодей космического масштаба, советский Мориарти, вполне достойный противник Великого Сыщика.

Тут я хочу обратить внимание читателей на очень многозначительный эпизод: начав борьбу против подпольного миллионера, Бендер вроде бы действует не как истинный герой классического детектива. Подослав Балаганова и Паниковского ограбить Корейко, он затем собирается шантажировать его:

"Рано утром Бендер раскрыл свой акушерский саквояж, вынул оттуда милицейскую фуражку с гербом города Киева и, засунув ее в карман, отправился к Александру Ивановичу Корейко… Войдя в дом N 16 по Малой Касательной улице, он напялил на себя официальную фуражку и, сдвинув брови, постучал в дверь…"

Как читатель наверняка помнит, наш герой в своей попытке терпит позорное поражение, но… Позвольте! Это ведь не Великий Сыщик проигрывает преступнику, это не Арсен Люпен потерял лицо, не Неро Вульф и не Шерлок Холмс – и, представьте себе, не сыщик О. Бендер! Нет, проиграл комиссар Галлимар, он же инспектор Лестрейд, он же инспектор Крамер, он же, в данном случае, "киевский околоточный "… Извечный лже-герой детектива, полицейский, чья неумелость, а порой и откровенная тупость призваны оттенить интеллектуальную мощь истинного героя. Разумеется, раздвоение Бендера на героя-сыщика и лже-героя-полицейского, имеет откровенно пародийный характер. Но мы ведь уже говорили: "Золотой теленок" еще и пародийный роман! Вопрос в том, что он пародирует. А пародирует он всю ту же классическую детективную схему.

"Полицейский" терпит поражение, и лишь после этого в поединок с преступником вступает Великий Сыщик:

"…Остап молча прошел к бамбуковому столику, положил перед собой папку и крупными буквами вывел надпись: "Дело Александра Ивановича Корейко. Начато 25 июня 1930 года. Окончено.... го дня 193.. г. "

Бендер ведет следствие по всем правилам. Преступник уверен, что он натянул нос полиции, а в это время по его следу уже идет настоящий мастер сыска:

"…И в то время как Корейко с улыбкой вспоминал о жулике в милицейской фуражке, который сделал жалкую попытку третьесортного шантажа, начальник отделения носился по городу в желтом автомобиле и находил людей и людишек, о которых миллионер-конторщик давно забыл, но которые хорошо помнили его самого. Несколько раз Остап беседовал с Москвой, вызывая к телефону знакомого частника, известного доку по части коммерческих тайн. Теперь в контору приходили письма и телеграммы, которые Остап живо выбирал из общей почты. Кое-что из этих писем и телеграмм пошло в папку с ботиночными тесемками…"

Разумеется, и следствие описывается пародийно:

"…Скумбриевич попытался взять курс на берег, но Остап отрезал ему дорогу и погнал в открытое море. Затем голоса усилились, и стали слышны отдельные слова: "Интенсивник!", "А кто брал? Папа римский брал?.. ", "При чем тут я?.. " Берлага давно уже переступал босыми пятами, оттискивая на мокром песке индейские следы. Наконец, с моря донесся крик:

– Можно пускать!

При виде Берлаги Егор Скумбриевич в страхе окунулся с головой.

Берлага… сказал:

– Сознался наш Скумбриевич. Очной ставки не выдержал…"

"...Дверь полыхаевского кабинета задрожала, отворилась и оттуда лениво вышел Остап Бендер. Вслед за ним... вынырнул Полыхаев... Он побежал за Остапом, позорно улыбаясь и выгибая стан.

– Что же будет? – бормотал он, забегая то с одной, то с другой стороны. – Ведь я не погибну? Ну, скажите же, золотой мой, серебряный, я не погибну? Я могу быть спокоен?.. Я ничего не утаил. Честное слово! Я могу быть спокоен? Правда?

– Полное спокойствие может дать человеку только страховой полис, – ответил Остап, не замедляя хода. – Так вам скажет любой агент по страхованию жизни. Лично мне вы больше не нужны. Вот государство, оно, вероятно, скоро вами заинтересуется..."

Все идет, как того и требует детектив – вплоть до финала (финала расследования – не финала романа), когда наш сыщик припирает преступника к стенке неопровержимыми доказательствами. Противник поначалу, как и положено, отвергает предъявляемые обвинения:

"– … Тысячу раз я вам повторял, – произнес Корейко, сдерживаясь, – что никаких миллионов у меня нет и не было!"

Но любопытство – то самое любопытство, которое и в классических детективах "настоящих" заставляет преступника сидеть до конца и при посторонних выслушивать разоблачения Эркюля Пуаро или Неро Вульфа – овладевает и подпольным миллионером (на самом деле, любопытство в данном случае есть синоним уже упомянутого ранее страха):

"…Корейко склонился над столом и прочел на папке: "Дело Александра Ивановича Корейко. Начато 25 июня 1930 г. Окончено 10 августа 1930 г. ".

– Какая чепуха! – сказал он, разводя руками. – Что за несчастье такое! То вы приходили ко мне с какими-то деньгами, теперь дело выдумали. Просто смешно…Что-то не пойму, чего вы от меня хотите? Посмотреть разве из любопытства…"

Ну, а далее мы становимся свидетелями блистательной речи Бендера и полного изобличения преступника, который вынужден признать свою вину… "Просто детектив" тут бы и закончился, но пародия продолжается, и триумф сыщика оборачивается очередным поражением… Хотя стоит, на самом деле, присмотреться и к финалу романа. К детективному расследованию он отношения не имеет, а вот образу Бендера придает дополнительные и весьма своеобразные черты:

"...Бендер добежал до середины реки и остановился. Давило золото – блюдо, крест, браслеты... Шуба была двойная – подбита уникальными черно-бурыми лисами, а крыта неподдельным котиком... На голове великого комбинатора возвышалась шапка. Не шапка, а бобровая тиара..."

Это ведь не просто жулик пытается нелегально перейти границу, это то самое инфернальное существо, о котором мы упоминали в начале статьи и к которому восходит архетип Великого Сыщика, возвращается в Иное царство, переходит через ледяную реку Коцит, направляясь в Румынию – родину самого знаменитого из "Великих Сыщиков", графа Дракулы.

Правда, авторам не удается вернуть своего персонажа в небытие, из которого он был извлечен для погони за Александром Корейко. Иной мир отторгает его:

"...Он опомнился на льду, с расквашенной мордой, с одним сапогом на ноге, без шубы, без портсигаров, украшенных надписями, без коллекций часов, без блюда, без валюты, без креста и брильянтов, без миллиона... Великий комбинатор тупо посмотрел на остатки своего богатства и продолжал двигаться дальше, скользя в ледяных ямках и кривясь от боли. Долгий и сильный пушечной полноты удар вызвал колебания ледяной поверхности. Напропалую дул теплый ветер. Бендер посмотрел под ноги и увидел на льду большую зеленую трещину. Ледяное плато, на котором он находился, качнулось и углом стало лезть под воду..."

Обитатели подземного царства – пограничники – дары-жертвы приняли, но жертвователя изгнали. Ибо тот – чужак, "неправильный дьявол", падший до выступления на стороне добра. К слову сказать, этот мифологический нюанс финальной сцены знаменитого романа прекрасно уловил Михаил Швейцер – в его экранизации "Золотого теленка" мы видим гигантские фигуры "пограничников"-стражей на фоне космического пейзажа, преграждающих дорогу крохотному Бендеру...

Разумеется, роман "Золотой теленок" – не детектив. И не задумывался в качестве оного. Но связь классического детектива с фольклорно-мифологической основой настолько прочна, что достаточно поддаться соблазну и использовать лишь некоторые канонические приемы (пусть даже как объект пародии), чтобы весь мифологический пласт проступил сквозь вовсе не детективный текст – словно предварительный угольный эскиз сквозь новую грунтовку холста.