Первый толчок к оформлению суждений, легших в основу данных заметок, дал следующий случай. Около пятнадцати лет назад, работая над повестью "Двойное отражение", я обложился множеством книг по теме, имевшихся тогда в свободном доступе. В один прекрасный день, делая выписки из воспоминаний о Пестеле, я вдруг услышал из-за стены, из комнаты, в которой работал телевизор, несколько раз произнесенное: "Павел Иваныч, Павел Иваныч!" Естественно, я сразу подумал о том, что по телевизору идет какая-то передача о моем персонаже, и выглянул посмотреть. Какого же было мое разочарование, когда на экране я увидел совсем другого Павла Ивановича – Чичикова! Телевидение как раз транслировало сериал по "Мертвым душам", снятый Михаилом Швейцером, с прекрасным актерским составом.

Посмеявшись над совпадением, я совсем уж было вернулся к работе. Но никак не мог отвязаться от странного ощущения. То и дело казалось мне, что из-за плеча сурового мятежного полковника выглядывает плутовская физиономия гоголевского авантюриста-афериста. И в конце концов, отложив на некоторое время работу над повестью, взял на полке томик "Мертвых душ" и принялся внимательно его перечитывать. А затем сопоставлять с тем, что говорилось в книгах, лежавших на письменном столе.

Кончилось же это занятие теми выводами, которые я предлагаю сегодня читателю. Почему лишь сегодня? Дело в том, что, не имея доступа к архивам, я принужден был дождаться публикации целого ряда документов в более-менее широкой печати. А опубликованы они были лишь в последние годы.

Итак, о "Мертвых душах" и об отражении на их страницах некоторых событий, современной автору российской истории. Собственно говоря, ничего удивительного в этом нет. Любой литературовед обнаружит в гоголевском шедевре множество слоев и подтекстов – и мифологический, связанный с темой сошествия во ад и выведения оттуда томящихся там душ, и разоблачение убогости русской провинциальной действительности, и – вслед за "Евгением Онегиным" – энциклопедию русской жизни...

Я же утверждаю, что помимо всего перечисленного (и многого сверх того) "Мертвые души" некоторыми своими страницами являются политическим памфлетом, имеющим абсолютно четкую направленность.

Казалось бы, что общего может быть у реального Павла Ивановича Пестеля, одного из вождей декабрьского мятежа (правда, арестованного аккурат накануне – 13 декабря), – с мошенником и авантюристом Павлом Ивановичем Чичиковым, плодом воображения гениального писателя? Может быть, все-таки полными тезками они стали по чистому совпадению? Что ж, и это возможно. Но тогда, однако же, придется считать и некоторые факты их биографий совпадениями, порою – поразительными. Павел Иванович Чичиков имел дело, как известно, с "мертвыми душами", сиречь, с крепостными, умершими, но числившимися в так называемой ревизской сказке живыми. Верно?

А теперь обратимся к документам. Например, к старому, еще советских времен, сборнику "Воспоминания декабристов", изданному в 1965 году в издательстве "Молодая гвардия". И выясняем мы из него (и из многих других публикаций) об одной странности в поведении арестованного Пестеля на допросах Следственной комиссии по делу о возмущении 14 декабря 1825 года. Оказывается, когда арестованный начал, наконец, давать показания (это произошло не сразу), то, среди прочих, он, во-первых, давал показания на... уже умерших, а во-вторых – назвал несколько тайных обществ, относительно которых Комиссия пришла к выводу, что их вовсе в природе не существует!

Отнесем ли мы этот удивительнейший факт к совпадениям? А ведь это – лишь один намек, отсылающий нас от реальной истории заговорщика и реформатора Павла Пестеля к курьезной эпопее Павла Чичикова с "мертвыми душами". Один – но не единственный. Есть куда более пикантный момент.

Касающийся финансовых проблем Южного общества.

Задумывались ли вы когда-нибудь над вопросом, откуда декабристы брали деньги на восстание? При всем энтузиазме участников, заговор подобного масштаба требовал немалых расходов, меж тем как среди активных членов Северного и Южного обществ (среди Объединенных славян – тем более) миллионеров не было. Большинство декабристов происходили из обедневших, хотя и знаменитых семей, чьи имения давно были заложены в государственную казну. Скажу даже, что среди версий о причинах мятежа есть и такая: несостоятельные должники хотели радикальным образом разобраться с кредитором, каковым выступало государство.

Насчет теории – ничего не скажу, а вот о финансовых махинациях вождя Южного общества историкам известно. Другое дело, что в советские времена об этом просто не говорилось. Бескорыстные романтики, рыцари демократии – какие финансы?! Но ведь бескорыстные – это те, которые не берут денег. А давать "презренный металл" приходиться и бескорыстным – например, за пропаганду, за прокламации. За водку солдатам. Оплачивать переезды "по делам Общества". И так далее.

"Бескорыстный" и "честный" – не синонимы. Пестель, будучи командиром Вятского пехотного полка, нашел несколько способов использовать полковую казну... нет, разумеется, не в целях личного обогащения, но – на нужды Делу.

Скажем, возникает служебная необходимость отправить в Санкт-Петербург фельдъегеря. Фельдъегерь, конечно, выезжает. И получает соответствующие деньги – на дорожные расходы.

А кроме него выезжает еще один. Или два. Или три. И тоже с выделением соответствующих командировочных расходов.

Но только, в отличие от первого, прочий (прочие) существует лишь на бумаге – в финансовых документах. Куда идут соответствующие суммы, думаю, объяснять нет нужды. Об этом, равно как и о других финансовых нарушениях, имевших место в Вятском полку в бытность командиром его Павла Пестеля, подробно говорится в вышедшей в 1997 году монографии О. И. Киянской "Южный бунт".

Вновь "мертвые души"... Кстати, читатель, живший в бывшем Союзе, хорошо знает сей термин. Причем используемый именно в этом значении – приписка в ведомость неработающих граждан для незаконного получения денег.

Несколько неожиданным предстает теперь перед нами Пестель, не правда ли?

Давайте теперь вспомним, к кому именно ездил Чичиков по своей надобности и присмотримся повнимательнее к образам помещиков – Манилова, Ноздрева, Собакевича и пр. Но прежде – вновь небольшой экскурс в историю мятежа. Согласно планам декабристов, первоначально в случае успеха восстания Россию должно было возглавить Временное революционное правление: "В марте 1826 г. предполагалось созвать Великий собор, который должен был принять конституцию. До этого власть вручалась Временному революционному правлению, в которое должны были войти Г. С. Батеньков, М. М. Сперанский, А. П. Ермолов, Н. С. Мордвинов" ("Отечественная история. Свод исторических понятий и терминов", статья "Декабрьское восстание 1825 года"). Другие источники (М. В. Нечкина, "Декабристы" и др.) иногда варьируют состав этого комитета. Например, в книге "Временное революционное правление в планах декабристов", та же Нечкина называет Ермолова, Сперанского, Мордвинова и Киселева, но в монографии О. И. Киянской, уже упоминавшейся нами выше, указано, что генералу П. Д. Киселеву, начальнику штаба 2-й армии, в планах П. И. Пестеля отводилась иная роль, связанная с упоминавшимися финансовыми махинациями: Пестель хранил у себя документы, компрометирующие злоупотребления самого Киселева. Предположительно – с целью шантажа… При некоторых вариациях, касавшихся кандидатур этого учреждения, неизменными оставались имена М. М. Сперанского, А. П. Ермолова, Н. С. Мордвинова, коих руководители тайных обществ – в первую очередь, Пестель, – полагали единомышленниками.

Не присмотреться ли к ним повнимательнее? Вот, например, слывший либералом сенатор Сперанский, после подавления мятежа участвовавший в работе Следственной комиссии. Не говоря о его истинных заслугах перед государством, не вдаваясь в суть его взглядов, обратим внимание на один лишь факт: Сперанский, помимо прочего, известен был обилием проектов государственных реформ, ни один из которых не был реализован. И в этом смысле он как нельзя лучше совпадает с персонажем "Мертвых душ", имя которого давным-давно стало нарицательным – с Маниловым: "Иногда, глядя с крыльца на двор и на пруд, говорил он о том, как бы хорошо было, если бы вдруг от дома провести подземный ход или чрез пруд выстроить каменный мост, на котором бы были по обеим сторонам лавки, и чтобы в них сидели купцы и продавали разные мелкие товары, нужные для крестьян..."

Вот, например, генерал Ермолов. Опять-таки, если не вспоминать его безусловные заслуги перед Россией на военном поприще, его участие в суворовских походах и Отечественной войне, равно как завоевании Кавказа, можно обратить внимание на некоторые его человеческие черты, мягко говоря не самые привлекательные. Например, знаменитая и многократно повторенная история дерзкого и остроумного ответа Ермолова на вопрос императора о награде: "Сделайте меня немцем, государь!" Право, удивительная история: никто и никогда не задавался вопросом о том, была ли она в действительности. Разговор состоялся с глазу на глаз: император и генерал. В качестве источника дальнейшего распространения слухов император никем не указывался. Остается... сам Ермолов (как, к слову, и в случае с его же фразой: "Наша жизнь часто зависит от скотов" – когда Аракчеев перед высочайшим смотром озабоченно заметил, что-де от состояния лошадей во многом судьба Алексея Петровича зависеть будет).

Хвастлив был герой, не в меру хвастлив. При том же лукав, неискренен, зачастую вероломен. Да еще и вспыльчив до рукоприкладства и при том неожиданно навязчив в изъявлении дружбы. Думаю, читатель Гоголя уже и сам сопоставил этого кандидата в правители пост-декабристской России еще с одним персонажем бессмертной поэмы. Ни дать, ни взять – Ноздрев. Действительно, буйный, неуравновешенный и хвастливый Ноздрев злая карикатура на "героя Кавказа".

Угодно продолжить? Извольте. Еще один кандидат во "временное революционное правление" – адмирал Н. С. Мордвинов. Один из честнейших людей России (без кавычек и преувеличений), независимый и гордый. Не было, пожалуй, среди дворцовых и околодворцовых деятелей человека, по которому не прошелся бы отставной адмирал. И оценки его зачастую бывали не только справедливы, но еще и весьма язвительны и грубоваты. Помните? "Один только порядочный человек и есть, да и тот, между нами говоря, свинья свиньей!" Разумеется, постоянно наступающий на ногу собеседнику, словно топором сработанный Собакевич – ни в коем случае не портрет прямодушного адмирала. Это злая карикатура, шарж, раздувающий одну-единственную черту оригинала. Как, впрочем, и рассмотренные выше образы Манилова-Сперанского и Ноздрева-Ермолова.

Вот и выходит, что Павел Иванович Чичиков ездит к помещикам, чьи характерные черты представляют собою шаржированные черты реальных деятелей, которых другой Павел Иванович – Пестель – прочил в кандидаты нового революционного правительства. Причем не будет преувеличением сказать, что относился Пестель к сим реальным персонажам никак не с большим почтением, нежели Чичиков – к персонажам вымышленным.

И то сказать – с чего бы иначе к ним относился он, себя самого мнивший будущим русским Наполеоном? О том, что Пестель всерьез считал себя Бонапартом, говорили все, знавшие его лично – как враги, так и единомышленники – и Сергей Трубецкой, и Иван Якушкин, и руководитель (фактический) следственной комиссии князь Голенищев-Кутузов.

Так ведь и в "Мертвых душах" говорят о том же! Вот, не угодно ли убедиться: "Из числа многих в своем роде сметливых предположений было наконец одно – странно даже и сказать: что не есть ли Чичиков переодетый Наполеон, что англичанин издавна завидует, что, дескать, Россия так велика и обширна, что даже несколько раз выходили и карикатуры, где русский изображен разговаривающим с англичанином. Англичанин стоит и сзади держит на веревке собаку, и под собакой разумеется Наполеон: "Смотри, мол, говорит, если что не так, так я на тебя сейчас выпущу эту собаку!" – и вот теперь они, может быть, и выпустили его с острова Елены, и вот он теперь и пробирается в Россию, будто бы Чичиков, а в самом деле вовсе не Чичиков. Конечно, поверить этому чиновники не поверили, а, впрочем, призадумались и, рассматривая это дело каждый про себя, нашли, что лицо Чичикова, если он поворотится и станет боком, очень сдает на портрет Наполеона. Полицеймейстер, который служил в кампанию двенадцатого года и лично видел Наполеона, не мог тоже не сознаться, что ростом он никак не будет выше Чичикова и что складом своей фигуры Наполеон тоже нельзя сказать чтобы слишком толст, однако ж и не так чтобы тонок…"

А еще есть в "Мертвых душах" и любопытный и внешне никак не связанный с основным содержанием рассказ о дворянине-разбойнике – я имею в виду "Повесть о капитане Копейкине". Изрядно порезанная цензурой при первом издании, она содержит историю злоключений героя Отечественной войны 1812 года, ставшего от несправедливости и обиды на власть атаманом шайки разбойников...

У Василия Шукшина был такой рассказа – "Забуксовал". Его герой, споткнувшись при чтении "Мертвых душ" о знаменитый отрывок о тройке, птице-тройке – Руси, пытается понять: а кто же, все-таки, в этой тройке едет? И обнаруживает: Чичиков! Мошенник и аферист! Вот тебе и птица-тройка...

Но, похоже, смысл не столь анекдотичен. Потому что аферист – он, все-таки, человек мирный. Хотя и неприятный.

Если же тройка несет на себе иного Павла Ивановича – Пестеля, российского Бонапарта, будущего диктатора – сие куда страшнее…

Читатель (раздраженно): – Послушайте, вы это всерьез? Вы действительно считаете, что Гоголь написал свою поэму для того лишь, чтобы высмеять декабристов?

Автор (растерянно): – Понятия не имею. Я же не говорю о том, что "Мертвые души" для того только и написаны. Собственно, в самом начале я сказал, что подобного уровня книги имеют множество слоев. "Мертвые души" можно прочитать как плутовской роман. Можно – как христианскую мистерию о сошествии во Ад и выведении из оного томящихся там душ. Можно – как социальную сатиру. А можно – как политический памфлет. Вот так я ее и прочитал. А убедительны ли мои выкладки – судить вам.