До восьми вечера оставалось совсем немного, и я решилась постучала в зеленую комнату, к князю Засекину-Батайскому.

– Войдите!

Несмотря на августовский зной лета 1894 года, Кирилл Игоревич сидел в теплом вигоневом шлафроке и раскладывал пасьянс. Хотя халат и украшал вышитый дракон, кусающий себя за хвост, он был протерт по швам, а на чайной чашке, стоявшей на столе, явственно проглядывалась щербинка. Комнату, обклеенную зелеными штофными обоями в полоску, украшали два настенных ковра с развешанными на них саблями, трубками с длинными чубуками и пистолетами с гравировкой. Все вокруг красноречиво говорило о том, что рента его покойной супруги была весьма и весьма умеренной.

– Простите меня, дорогой князь, что я к вам без приглашения...

– Что вы, Полина, всегда рад. Правда, не при параде. Хотите крюшону? Только что с кухни принесли. Прекрасно освежает!

– Не откажусь, – я взяла протянутый стакан, отпила терпкий напиток и произнесла: – А я к вам по делу, Кирилл Игоревич.

– Да уж, – вздохнул он, – прошли те времена, когда к Засекину-Батайскому юные, прелестные дамы заглядывали не только по делу. Скорее, совсем не по делу.

В его голосе было столько сожаления, что я не выдержала и улыбнулась:

– И вовсе нет, князь. Вы еще в самом соку. Полвека для мужчины разве возраст? И дело, по которому я пришла, вполне вероятно, поднимет вам настроение. По меньшей мере, я надеюсь на это.

– Я весь внимание, дорогая Полина! Слушаю вас.

– Не соблаговолите сегодня вечером сопровождать меня в кабаре «Мулен Руж»? – церемонно начала я, но, увидев удивленные глаза князя, бросила накручивать витиеватые фразы и добавила просительно: – Мне очень хочется посмотреть канкан, а в такие места без кавалеров ходят только дамы определенного рода занятий.

– Понимаю, – кивнул он. - Хотите развеяться после неприятных событий, преследующих вас. Разумно, разумно...

– Да, – я не стала разубеждать его. Так будет проще и спокойнее.

– Когда надо быть готовым? - деловито спросил он.

– Зайдите за мной к восьми с половиною вечера.

– Всенепременно.

Вернувшись в комнату, я стала выбирать платье и шляпку и пришла в полное отчаяние оттого, что все мои туалеты выглядят провинциально, и надеть абсолютно нечего. Остановившись на лиловом платье из грогрона1, строгого и вместе с тем изящного силуэта, я добавила в тон к нему шляпку со сквозной вуалью без мушек и успокоилась: в этом наряде я обычно привлекаю одобрительные взгляды.

Времени оставалось в обрез. Я только закончила пудрить нос, как в дверь постучали.

Засекин-Батайский стоял на пороге, в сюртуке цвета маренго. На шее у него был повязан шелковый эскот2 в тон, заколотый булавкой с аметистом. В руках князь держал трость с массивным набалдашником и старомодный цилиндр.

– Прошу, князь, я только надену шляпку и перчатки.

Он вошел, а я достала из ридикюля две сотенные купюры и протянула ему:

– Возьмите, Кирилл Игоревич. У вас могут случиться непредвиденные расходы, а мне не хочется, чтобы вы потерпели из-за меня убытки.

– Как можно! - воскликнул он, но в глазах мелькнул алчный огонек. я не ошиблась в размере его ренты. - Почту за честь сопровождать такую прелестную даму, как вы, мадам Авилова.

– Возьмите, возьмите, – я сунула ему деньги. - Считайте, что вы взяли у меня в долг специально для посещения кабаре.

– Хорошо, – как бы с неохотою ответил он, ловко пряча деньги в карман. - я спущусь, подзову фиакр.

Вечером кабаре преобразилось. Все вокруг сверкало и блестело. Красная мельница вертела крыльями, украшенными модными электрическими фонариками. Один за другим подъезжали экипажи, из них выходили дамы в роскошных декольтированных нарядах и мехах, несмотря на летнюю жару. Мужчины, сопровождающие их, были одеты по-разному: в сюртуки и фраки, студенческие тужурки и яркие мундиры.

Проходя по коридору, я услышала, как кто-то громко восклицал, обращаясь к невидимому собеседнику:

– Но сегодня большой канкан и Мона солирует. Вы думаете, мне легко? Без нее номер не выйдет - это невозможно! И так каждый раз, вечно какие-то палки в колеса. я построил в этом городе плавательный бассейн «Рошешуар», новый цирк, снес старое кабаре «Рен-Бланш» и заложил новое! Мне говорили: «Куда ты лезешь? Иди на пляс Пигаль, стройся рядом с Брюаном», но я на это не пошел! У меня изумительные танцоры - один Валентин Бескостный чего стоит! А Мари Касс-Нэ? А Мом Фромаж, которую я переманил из «Ёлизе-Монмартр»? Вы представляете себе, что это за танцоры? Сливки! А у Моны замены нет, – я только вчера выгнал обжору Ла Гулю. Мне пришлось, а что делать? Да, она великолепно танцует. Но потом присаживается на колени к посетителям и сжирает все, что у них на тарелках! Многие жалуются. И еще она стала толстеть! А этого я не позволю!

Возмущенный голос затих и мы с князем вошли в зал кабаре «Мулен Руж».

Внутри музыка мешалась с разговорами, криками «Браво!» и хлопаньем пробок от шампанского. Свет настенных фонарей отражался в хрустале огромной люстры и золоте лепного потолка, разрисованного амурами и купидонами. На стене висела большая картина, написанная яркими, пронзительными красками. Она изображала танец в том зале, где я сейчас находилась. На переднем плане фигура женщины в розовом платье в боа - дама входила в зал, а в центре картины - неистовые па танцовщицы в красных чулках и осторожные - ее кавалера. Резкие тени падали на дощатый пол, а фонари на стенах испускали мутножелтый свет. Зал «Мулен Руж» перетекал в картину, как в зеркальное отражение, а там вновь становился объемным и просторным.

Гарсон, лавируя между посетителями, подвел нас к свободному столику достаточно далеко от сцены, на которую мы могли смотреть только из-за спин сидящих впереди. Справа от нас расположилась веселая студенческая компания, шум от которой заглушал мелодию, доносившуюся со сцены. я пожалела, что мне не пришла в голову мысль заказать одну из литерных лож по обеим сторонам от сцены - оттуда я бы все видела без лорнета.

– Вам удобно, Полина? - спросил меня галантный князь.

– Вполне, благодарю вас, – ответила я и устремила взгляд на сцену.

Там танцевали три девушки, одетые в широкие слоистые юбки, которые они задирали при каждом прыжке. Девушек сменил фокусник с кроликом, после него вышла акробатка в блестящем трико и принялась извиваться, демонстрируя великолепную гибкость тела.

Происходящее на сцене не слишком интересовало публику. Люди смеялись, перекидывались громкими репликами, встречая входящих в зал, мой визави изучал карту вин, студенты ожесточенно спорили о политике. я несколько разочаровалась, ведь мне казалось, что будет показано нечто потрясающее, но на самом деле подобные номера можно было встретить в любом провинциальном цирке-шапито.

– Князь, скажите, – наклонилась я к нему, иначе бы ничего не было бы слышно, – кто-нибудь здесь вам знаком из публики?

– Посмотрим, посмотрим, – ответил он, берясь за монокль. Но, обозрев весь зал, с заметной досадой в голосе произнес: – Нет, пока не вижу. Еще рано. Настоящее веселье и канкан начнется в полночь. Вот тогда самые сливки и подойдут. А пока здесь только разогревают публику.

Про себя я подумала, что если сливки соберутся так поздно, то им останутся места разве что на сцене.

А публика все прибывала и прибывала. Уже заполнились все ложи и места у барьерной стойки. Спустя некоторое время Оллер вышел на сцену и произнес:

– Медам, месье! Канкан!

И тут началось светопреставление. На сцену выскочили шестнадцать девиц, одетые в пышные кружевные юбки и корсеты. На ногах у всех черные сетчатые чулки, перехваченные выше колена алыми атласными подвязками с розетками, а на голове - раскрашенные в национальные красный, синий и белый цвета страусиные перья. Девушки выстроились в один ряд и под умопомрачительную музыку галопа из «Орфея в аду» блистательного Оффенбаха принялись взбрасывать ноги вверх, да так слаженно, что мне эти па напомнили неутомимый бег паровозных колес. При этом размашистом движении присутствующие прекрасно могли обозревать шестнадцать пар муслиновых присборенных панталон с разрезом в шагу.

Публика бесновалась, свистела и улюлюкала. Чаще всего раздавались крики: «Мона! Мона! Браво!» Мне пришлось достать из сумочки лорнет, чтобы разглядеть в центре разноцветной шеренги приятное лицо, обрамленное каштановыми прядями. Она единственная из девушек не улыбалась, но ноги подкидывала вверх выше всех.

– Как ее зовут? - спросила я князя.

– Вообще-то Женевьевой, но она как-то сказала, что это имя не для танцовщицы, а для монашки и теперь она зовется Моной. Засекин-Батайский, истинный жуир и ловелас, знал все.

– А... Та самая Мона. Хорошее имя... – покривив душой, произнесла я. - Мне нравилось имя Женевьева, а псевдоним отдавал кафешантаном, для которого, впрочем, и был предназначен. Хорошо еще, что не Лулу, Мими или Жужу. Словно кошек зовут!

Танцовщицы, как подкошенные, одна за другой падали на шпагат и вскидывали руки вверх призывным жестом. Перья трепетали на их головах. Зрители поднялись с места и разразились бешеными аплодисментами. Одна из девушек встала, выбежала за кулисы и тут же вернулась с национальным флагом на длинном древке. Оркестр заиграл «Марсельезу», девушка вставила флаг в отверстие на сцене, и танцовщицы промаршировали мимо, отдавая честь, пока не скрылись за кулисами.

Их вызывали и вызывали. Девушки кланялись, посылали публике воздушные поцелуи и снова убегали за кулисы.

Наконец, на сцене осталась только одна девушка. я снова взяла лорнет. Да, это была Мона. Она движением руки остановила публику, сняла знамя с древка, отдав полотнище за кулисы, и обратилась к оркестру:

– Сыграйте «Лебедя».

Густой звучный голос виолончели наполнил зал. Музыка волновала и убаюкивала, ее переливы напоминали движения прекрасных птиц, плывущих мимо меня в пруду Александровском парка, где я сидела и грезила о любви.

Мона танцевала вокруг шеста. Она обвивала его, словно возлюбленного, кружилась, то отдаляясь, то приближаясь к нему, под величавую мерную музыку незнакомой мелодии.

В зале наступила тишина. Такая всеобъемлющая, что бывает при свершении таинства. Тишина, тягучая и вязкая, разбивалась струнными басами. У меня защемило в груди, и вдруг показались нелепыми эти разноцветные перья на голове у девушки, пышные, как каравай, юбки. Они мешали сосредоточиться, оценить пластичные движения талантливой танцовщицы.

Словно услышав мои мысли, Мона тряхнула непокорными кудрями, сорвала перья с головы и отбросила в сторону. Публика отозвалась восторженным гулом. Далее случилось невероятное: Мона незаметным движением расстегнула юбки, и те разноцветной пеной упали к ее ногам. Грациозно переступив через них, она, оставшись только в корсете, панталонах и чулках, обвила ногой шест и запрокинула голову назад, резко выгнув спину. Публика захлопала, но все же многие недоумевали и переглядывались.

Тем временем Мона села на сцену и тягучими неторопливыми движениями стала скатывать с себя чулки. Художники справа от меня оживились, захлопали в ладоши и закричали «Браво!». Из литерной ложи к сцене бросился человек, чьего лица я не смогла рассмотреть, и крикнул: «Мона, остановись!», но она не удостоила его взглядом.

Изгибаясь, словно гуттаперчевая кукла, она сладострастно гладила себя по плечам и бедрам. Корсет, стягивающий ее груди и талию, неожиданно оказался у нее в руках. я недоумевала: ведь корсеты на шнуровке невозможно снять без помощи горничной, а Мона сделала это в танце.

Публика бесновалась! Студенты кричали «Мона! Дальше! Мона! Снимай же!». Все бросили свои места и устремились к сцене, где властвовала гологрудая вакханка. Слегка наклонив голову, она облизнула указательный палец и провела себе по окружности соска. От этого движения по залу пронесся вздох, словно сотня мужчин одновременно почувствовали облегчение.

– Мона, что ты делаешь?! Оллер! Где Оллер?! - кричал тот самый человек и на мгновение обернулся в зал, ища глазами хозяина кабаре.

О месье Оллере я слышала еще в России. Наш губернатор, вернувшийся из Франции, устроил прием и рассказывал, помимо всего прочего, о французских предпринимателях. Одним из тех, кто произвел на милейшего Игоря Михайловича впечатление, был Жозеф Оллер, поклонник и идейный вдохновитель игр на тотализаторе. Губернатор так долго и пространно говорил об этой идее, что казалось, завтра же он приступит к созданию в тихом провинциальном N-ске гипподрома, дабы пополнить губернскую казну. Игорь Михайлович называл Оллера не иначе как каталонским пройдохой, но, тем не менее, предложил ему приехать к нам в город с гастролями театра «Нувоте», открыть здесь американские горки, дабы оживить культурную жизнь города, до сих пор ограничивающейся масленичными гуляниями и цирком-шапито. Правда, ничего не вышло. То ли месье Оллер испугался бурых медведей, то ли лошадям противопоказаны морозы, но он к нам так и не приехал.

– Боже мой! - негромко воскликнул стоящий рядом со мной князь. - Ёто же виконт де Кювервиль! я впервые вижу его в таком расстройстве!

– Виконт? - тут же переспросила я. И мне вдруг нестерпимо захотелось узнать, носит ли он клетчатое пальто с пелериной, как тот подозреваемый, что скрылся с места преступления. Но я одернула себя, мало ли во Франции виконтов, и продолжила следить за незабываемым зрелищем.

Мона тем временем дразнила публику. Придерживая панталоны за шнурок вокруг талии, она то приспускала их, то поднимала наверх, пока, наконец, одним движением не выскользнула из них. Она стояла на сцене нагая, освещенная ярким электрическим светом, а в ее взгляде сквозило презрение ко всем, кто смотрел на нее и вожделел. Мужчина в ложе схватился за голову и застонал.

Внезапно погас свет. А когда, спустя мгновение, он зажегся, Моны на сцене уже не было. Публика скандировала: «Мона! Мона!», но девушка не вышла на приветствия. Вместо нее на сцене появился владелец кабаре «Мулен-Руж», дородный брюнет лет пятидесяти с густыми усами, одетым в чесучовый жилет, в прорезях которого виднелись широкие подтяжки. Ёто был тот человек, который возмущался при входе.

Оллер произнес звучным голосом:

– Медам и месье. я очень рад, что танец нашей несравненной Моны вам понравился. Надеюсь, и в дальнейшем «Мулен Руж» будет радовать вас новыми номерами. Оркестр, музыку!

– Князь, вы знакомы с виконтом? - спросила я, чувствуя, что уцепила удачу за хвост.

– Да, немного. Встречаемся иногда на раутах.

– Сделайте одолжение, познакомьте нас.

– Извольте... – и мы начали протискиваться сквозь толпу возбужденной публики, теснящейся как можно ближе к рампе.

Виконт как сквозь землю провалился!

Я снова бросилась вперед, увлекая за собой князя.

Коридор, напоенный запахами театрального грима, клея для декораций и разгоряченных тел, был пуст, а перед уборными танцовщиц стоял служитель в яркой форме с галунами и сдерживал натиск молодых людей, стремящихся лично засвидетельствовать Моне свое восхищение. Многие размахивали букетами.

– Господа, господа, не положено. М-ль Мона отдыхает, и велела никого не пускать. Цветы и записки складывайте на столик, – бубнил он, отпихивая наиболее ретивых обожателей. – Приходите к нам завтра на представление, мы будем рады.

Мне стало понятно, что к Моне пройти невозможно, а мне так хотелось увидеться с виконтом де Кювервилем.

– Так вы сможете устроить мне встречу с виконтом, князь? - вновь спросила я Засекина-Батайского.

– Насколько мне известно, до недавнего времени он служил товарищем министра общественных работ. Где сейчас - неизвестно, но можно попробовать его отыскать. Прошу вас, садитесь в карету.

– Вот мы и дома, – сказала я, когда фиакр остановился перед калиткой отеля «Сабин».

– Чудесно, – воскликнул князь и подал мне руку при выходе из кареты - мы добрались на удивление быстро. - Полина, скажите мне, зачем вам это? Искать убийц, проверять улики. Пусть парижская полиция разбирается. Вам, скажем так, не пристало.

– Не будет она разбираться, – махнула я рукой. - Что ей русский художник и его подруга-натурщица? Спокойной ночи, Кирилл Игоревич, вечер был прекрасным.

Поняв, что князь Засекин-Батайский осуждает мои изыскания, я решила действовать самостоятельно...

_______________________

1 Грогрон – гладкокрашенный шелк высшего качества из самых лучших коконов шелковичного червя с длинной неповрежденной нитью.

2 Галстук типа "эскот" – широкий галстук с прямоугольными концами, завязанный узлом.